У этой девочки - имени нет
можешь звать ее Джейн или Гела
беспризорницей она целый свет
под пяткой своей вертела.
За прозрачными стенками тела
видно
как бушует в ней разнотравье.
Налево пойдешь - ромашки, направо -
розовеют мётлы кипрея.
И она - прозрачная такая - розовеет
от жары и от того, что долго на нее смотрят.
И бирюзовеет как море
в тон своим бесконечным футболкам.

У такой как она под боком
можно все лето мечтать о подвигах и дорогах,
не имея силы уйти. Она - да, она - недотрога
с бузиной в волосах
и клюквенным соком в бокале.
В глазах ее - волны бьются о скалы
и ветер гремит в паруса.

Она тараторит и ее буйнотравье колышется,
вздымается диафрагмой придавленный луговой запах.
И она слишком волнующаяся, она вся - слишком.
Как первый Аврорин залп
внезапная.

сама не своя. не твоя. не его.
мне выклевал сердце беззвучный глагол -
одиночествовать.
днем ли, ночью ли
свои руки сплетать и заламывать
в жажде тепла и какой-то исламовой
верности.
у самого горла вертится -
твое имя и моя любовь невыкричанная.
взять бы ее да выкорчевать.

в дождь мои волосы вьются,
как нить сигаретного дыма.
изощренная боль моя: хочется думать - любима
и выложить козыри яблоками на блюдце
с пресловутой голубой каёмкой -
это было бы честно и ёмко.

в дождь мои легкие дышат так мерно и плавно -
а нутро - разливается плавленной лавою,
под коркою тела бурлит и дыбится - главное.

и каждый вечерний дождь
я как камышинка - сломленная,
оглядываюсь на условности
ухожу в скорлупу вечной дружелюбной улыбки.
А там на глубине меня - так кипяще и зыбко.

выстрелю в небо - слов последний патрон:
дождь животворный, залей мне нутро...

из самого сердца моего вывернулся
такой мой, только изнаночный...
на ночь я
читаю монументальную литературу
трех твоих смсок

я бы ушла подпольями. перелесками.
перелезла бы стены великие и не очень,
защитилась бы от улыбок сотней заборов.
но пуповиной любви пришита к тебе прочно.
и помимо прочего
проростают в порах
тысячи твоих спор и бессмысленных споров.

мне так сложно дышать с тобой рядом, как будто
боюсь обделить тебя сантиметром воздуха.
а тебе смешно, одетому в шляпу и в кеды обутому,

что я не могу говорить с тобой просто так...

и я бы сама посмеялась
над своей неловкостью и нелепостью.
я бы сама разменяла слова на рифмы.
только ты вывернулся и меня - раз
и стал мне любимей любви, крепче крепости...

В волосах моих играл бриз -
бесцеремонно,
как по весне играют гормоны.
Я была
ах - бедная Лиза,
стоя у самого края.
И бриз говорил, играя,
что это всего лишь криз
возрастной, а вовсе не кризис жанра
и тем более
не конец света.

...я за тебя так держалась,
пальцы так сильно сжала -
и не заметила, что тебя больше нет...

Губы надкушены.
Волосы спутались,
спутались с кем попало.
Долго их ветром трепало,
да вытрепало всю душу мне.
да. губы. надкушены.

Дверь. Туфли в угол. Диван.
Ноги свинцовые.
Рухнула -
и что там обвал
биржи фондовой.
Когда ты - Джоконда
весь день. А ночью -
кусок третьесортной плоти.
Вот ты приходишь домой - тепло тебе?

А я прихожу и стелюсь
рельсами под грузовые вагоны.
И за щекой - то ли флюс,
то ли блюз
застрял осколком
моего бесконечного гона.

Да, я прихожу - и готова рыдать
даже над фильмами с Беном Афлеком...
Я вечером - толстозадая, узколобая мать
всей беспризорной Африки.

Весь день Джоконду по кулуарам кружила знать,
но даже в людях мне не мерещатся люди.
А ты бы смог приходить домой и знать,
что тебя никто не любит?

в горле вскрываются вечные льды
еще один вечер взасос с монитором
вылей мне в уши песню, которой
нет в моих списках.
Волдырь
пьяных мыслей зудит под затылком.
сгладь мои стыки,
углы и торчащие ребра.
я в этом времени - беззубая кобра.
Контра
самой себе.
Чахлой весны остатки вывешу за окно.
Пусть ей будет холодно и темно.

Лягу на пол и нос прикрою
ладошкой.
Я не кошка.
Просто охота на пол и ничего не видеть.
Мое имя сегодня Обида.

Поспело в груди
между шестым и пятым.
В две щеки расцвели
кровавые сочные пятна.
Пядью
меряю солнце,
распластанное в глазах.
Толчками бьется
в виски,
в whiskey что-то подлили мне,
и все стало то ли длинное,
то ли подлинное.
А было порванное и подлое,
а стало ручное
и пусть в шершавой чешуйчатой коже,
зато ни на что не похожее.
Зато зрелое и выспевшее,
долго спавшее и выспавшееся.
Горячо от него,
будто сталью залили нутро.
Это пуля, встрявшая в мой патрон,
в бывшую кофе набитую гильзу...

Сок одуванчиков бегает в твоих венах.
Прорастает в глазах
желтым пушистым цветом.
В тебе совпали две середины -
тебя и лета,
Я знаю цену.
Ты знаешь - цены
на это зелье.
Что тебе Цельсий
и вековые обрюзгшие льдины?
Когда небеса
опадают хлопьями кокаина -
все остальное пыль и болотная тина.

Мэри, Мэри твои страхи рассохлись.
и рухнули.
стали куклами -
с мутными от межсезоний глазами.
Твое прошлое жмется в углу отсыревшего цоколя,
ты ушла, а ему не сказала.
Да что нам с тобой его кислая (горькая?) мина?
Когда осыпается небо
пыльцой кокаина -
все остальное пыль и болотная тина.

В горле бамбуковой флейты
сухо до рвоты.
Флейте - налейте,
а мы - чистоплюи пехоты -
в дорогу... в дорожку
по свернутой
трубкой подзорной купюре,
по лабиринтам оставленных школ и тюрем...
Разве удержит нас хилая цепь карантина?
Когда с неба
несется метель кокаина -
все остальное пыль и болотная тина.

когда же еще писать если не днем в воскресение, да еще и перед самым Новым Годом. как раз самое безлюдное время - никто и не заметит этих мышиных следов на снегу.


всхлипы, крики "ты ли?"
в ДНК моих стыли
и я рвала эти цепи
на погремушки
на круглешочки-веснушки
для милой Пеппи.

я верила
не травила на тебя своего зверя_Ло
располосовала ладони
на пять пальцев,
чтобы было чем за тебя держаться

двери сердца сняты с петель
а твои мыши прогрызли еще и окна
не сердце - прям старый отель
с разбитыми стеклами
опустевшего кокона.

Господи!
Сколько маны зазря расплёскано!
я за густыми своими космами
глаза от света прячу

я почти незрячая
и почти непевчая
потерянная депеша я

не рыба не птица я
на не известном тебе языке я написана
я abandone брошеный
abandone
старый отель
проезжай мимо paladin of my-MySQL

мой код только мной разгадан и разъединен
порвалась ДНК
порвалась связь времен

я не такая
меня трамваи не ждут
убегают
в промозглую даль по ртутным обкатанным рельсам.
то тут
то там раздаются звонки-переклички.
не ждут электрички.
исчезая в пыли горизонта
виляют составным хвостом.
а потом
я бреду как в бреду
по конструктору утренних улиц.
даже если б трамваи вернулись
нам с ним было бы не по пути
им - известен маршрут
а я не знаю, куда мне брести.

Близко.
Сердцем чую запах листьев.
Справа на плече - божий пристав
щекочет шею
осторожностью крыла -
я немею.
как будто на иголочке повисла,
как будто - дзеньк - надломится игла.
немеют ноги, спина в кошачьем ожидании
пружиниста,
натужен поворот застывший головы.
я так боюсь сорваться
и закружить листом
в толпе листвы.

на перекрестках остывает август.
на перекрестках неба алый парус
осени.
небо резкое с проседью
улетающих на юг облаков.

пусть.
не тоскую, что корабль мой пуст.
наберу его полный листьев.
осень - чувствую - близко.

пролегла вдоль позвоночника
точеная, точная
взлетная полоса
ветер путается в волосах
твоих с тишью и ночью.
по позвонкам-кочкам
прыгает
как флейтист Пан,
твое сердце.
аэроплан.
унося душу из пяток к самому горлу
я рядом с тобой Горлум
гордой
твоей песни насмешка
горб мой
поперек счастья.
я помню тебя так часто.
я забываю тебя так редко.
ты мне елей
я тебе едкий
дым тонкой сигарки
в тонких твоих пальцах.
кто над тобой-надо мной сжалится?
кто склеит яркий
наш фотоснимок
где мы друг другом так нежно любимы?

взлет - мимо.

не остановишь теперь этот вздор
сердце-
пламенный твой мотор -
аэроплан кружит на посадку.

мой аэроангел. спи сладко.

я руку занесла
мой приговор
до йоты точен.
и очень скор.
я добела
отмыла эти восемь строчек.
я два крыла
тебе на бедность отдала.

иногда мне является прошлое.
с руками опущенными и тоской пришельца,
которому расстаться так сложно
с этой планетой. он шепчется
с единственной своей звездочкой:
не-зови-не-зови-не-зови...
будто он с ней vis-a-vis,
а не при всей галактике через форточку...

и вот стоит мое прошлое, белое,
неплотное такое, призрачное...
а я по-детски румяная и капризная...
Боже, что ж я с тобой сделала!

забыла.
забила досками дверь в твой дом.
замела все тропинки, что к дому вели.
стерла все: остались одни нули
от телефонов твоих и возрастов, гром-
ких приветствий, остатков вины в бокале.
и ни глаза не искали,
ни руки к тебе не тянулись
сквозь мириады улиц...

ты смотришь печально,
и без укора
как добрый начальник,
с которым я вечно спорю...

ну что ты, может, присядешь?
хочешь, я подарю тебе бусы
из темных вишен и пера капитана Блада.
не хочешь? - грустно.

не удивляйся мне слов-
но я мутация в рамках вида...
пойми, за мою к тебе нелюбовь
ни вот столечко мне не стыдно.

девочка-пуля прямая, как трасса
от Оклахомы до Техаса,
напротив села. Буравит взглядом
дыру под сердцем
- о черт, как больно -
и нет с ней сладу
ни днем, ни ночью.
засела прочно.
черною точкой.
бельмом в глазу.
в дырявом тазу
из пламенной меди
обитает ее отражение
истинной леди,
лучшей из женщин.

девочка-пуля навылет
прошивает меня уже пятый день к ряду
и плевать, что здесь ей не рады,
все равно выльет
свои свинцовые мысли.
у нее ломкие руки флейтистки
и улыбка Кейт Уинслет.

девочка
семь с половиною граммов свинца
потерпи - говорю я себе - до конца
осталось не больше двух вдохов - раз
я уже не увижу рас-
света, и лета следующего,
билета на несмешную комедию - два...

я отпускаю кораблик по ветру
с ладони-пристани.
ветер се-верный, верный.
слежу пристально
за тяжелым килем
и напряженным парусом.
назову его "Карлссон".
неуклюжий бескрылый летун
флотилии моего величества.
лети с приветом, вернись -
а впрочем, лишнее...
или, может быть, слишком личное:
Гюльчатай не откроет личика,
как ни проси.
губы ее на арабском шепчут
все те ж "сохрани и спаси".
и я повторяю за ней
молитву
спасения кораблей.
мчись,
светлый мой,
пенных морских облаков
раздвигая сон.
мчись,
неуклюжий бескрылый летун
"Карлссон"!

небо. сегодня тебя, как яблоко,
мыла заря,
выжимая руками сильными
губку-облако.
небо, зря
ты пускаешь к себе корабли,
что якорем
рвут твою плоть,
самолеты, с земли
они кажутся пулями.
небо, я твой Ланцелот,
я пришел за драконом, что режет тебя пополам,
чтоб из дырки
в лапы его
золотые падали звезды.
небо, я разгоню
этот чертов бедлам,
чтобы люди в тебя не вбивали
ракеты, как гвозди.
будет лишь ветер
с семью сыновьями веять.
а от дракона оставлю - Воздушного Змея.


***
когда мой сын смеется, в его глазах открываются две бездны.